Комус неизбежно узнает об этом и скажет Блаунту. Салли это требование не понравилось. Несколько минут казалось, что сейчас состоится обратный обмен – мы передадим ей пачку денег, а она нам вернет расписку, но, поколебавшись секунд двадцать, она согласилась. Она спросила Вульфа, кого бы он хотел видеть первым, а он ответил, что сообщит ей позднее, когда все хорошо обдумает.

Когда я вернулся в контору, Вульф сидел прямо, сжав губы так сильно, что казалось, их вовсе нет, ладони лежали на крышке стола, стоящего у двери в гостиную. Это могло означать как прощание с социально вредным словарем, так и приветствие безнадежной работе, и решить точно, в чем дело, не помог бы даже вопрос, обращенный непосредственно к нему. Когда я запер дверцу сейфа, появился Фриц, чтобы пригласить нас на завтрак, увидел позу и выражение лица Вульфа, посмотрел на меня, нашел, что выражение моего лица не лучше, сказал: «Ладно, передай сам» – и вышел.

Конечно, за столом мы не говорили о делах (Вульф избегает всего, что может омрачить процесс принятия пищи, если еда хорошая, а в этом доме она всегда хорошая), он пытался делать вид, что жизнь прекрасна. Но когда мы кончили пить кофе и вернулись в кабинет, он подошел к своему столу, сел в кресло, положил руки на подлокотники и спросил:

– Он сделал это?

Я несколько удивился. Если бы в убийстве подозревалась Салли, логично было бы обратиться с подобным вопросом ко мне, так как он считал, что после часа, проведенного в обществе молодой привлекательной женщины, я способен ответить на любой вопрос о ней. Но предполагать, что моя проницательность распространяется на родственников клиентки, которых я никогда не видел, – это было слишком!

– Ладно, – сказал я. – Я признаю, что если есть нечто в идее о виновности по родственным связям, то должна быть и идея о невиновности по родственным связям, но я вспоминаю, что вы однажды заметили Льюису Хьюитту, что допущение…